Проводив взглядом Зоечку, он налил коньячку, невозмутимо пригубил и стал ждать. Ждать пришлось недолго.

– Хорош, папа, посидел, – подскочил какой-то широкоплечий, крепко ухватился за стол, с силой потянул и тут же отпустил – Буров пепельницей раздробил ему палец, от души промыл коньяком глаза и вырубил ударом в солнечное.

– Ты чего? – тут же рванулись к нему двое, и залегли с разрывом по времени, правда, секундным – одному блюдечко попало в кадык, другой нарвался пахом на ножку стула.

– А ну стоять! Руки! – кто-то подскочил, выхватил “Удар” – барабанную пушку калибром 12, 7, дробовым зарядом из которой можно запросто отстрелить человеку ногу. Солидный аргумент. Только не для Бурова – мигом извернувшись, он забрал у нападающего ствол, да не просто так, а сломав ему палец, взялся за оружие поудобнее и одним движением добавил к пальцу раздробленную ключицу и скулу. Потом хорошим выстрелом уронил зеркальный шар атакующим на головы, зашвырнул кому-то в рожу дымящийся “Удар” и, отмечая путь отхода разрухой, стремительно подался на выход – что, суки, взяли?

Зоечка, как и положено боевой подруге, ждала его в фойе. Бледная, растрепанная, с расширившимися зрачками, но вообще молодец – ни суеты, ни визга. Приказано отходить – и отходит.

– Бежим, – Буров резко схватил ее за руку, с силой потащил в спасительную темноту улиц. – Ну давай же, давай, давай!

Хорошо сказать, это в туфлях-то на высоких каблуках! Да еще тесных. Одетых всего второй раз в жизни.

– Брось их! К едрене фене! – хрипло заорал Буров. Зоечка послушалась, остановилась, а у дверей “Занзибара” в это время что-то грохнуло. Зло, отрывисто. Раз, другой, третий.